Рейнс: Новая империя

Объявление

15 июля — 15 августа 1558 года

После неожиданной кончины Верховного Триарха Эйверской Лиги и убийства императора Эстанеса в Рокском море снова неспокойно — страны замерли на грани новой масштабной войны. Рейнская империя захвачена внутренними проблемами: политическими и магическими, на Севере по-прежнему сеидхе ведут войну со своим древним врагом, и в этой войне люди страдают больше всех.
Азалийские острова тревожно ждут нападения со стороны Эстанеса, в то время как все остальные еще только решают, вмешиваться им или нет. В общем, все очень плохо.

избранная цитата

"Политика есть политика - кто-то взлетает, а кто-то рискует рухнуть вниз с высоты собственных амбиций и тщеславия. Правда, Рейес пока что еще не взлетел, но надо полагать, что наместник любезно объяснит ему сейчас, что для этого следует сделать".

Мартин Рейес, "Обещай и властвуй"

"...По телу бежали мурашки. Иннис не смог бы с точностью сказать, пугали ли его хванны теперь сильнее, когда он столкнулся с ними лицом к лицу, чем истории о них, найденные на почти истлевших свитках. Был ли он готов снова ответить темным братьям? Быть может, то была лишь иллюзия, результат отравленного тумана, который сидхе вдыхали, которым пропитывались их одежды и волосы.

Иннис ап Ллиар, "Не видно правды сквозь туман"

"То, что это погром, Барух понял еще по первым звукам — с молодости помнил очень хорошо, как кричат погромы, как гудят под ногами растревоженной землей. Хадданеев громили постоянно, при попустительстве эстанцев и молчаливом бездействии князя, который если и хотел, ничего поделать не мог".

Барух Хадиди, "Не надо меня уговаривать"

"...Меня зовут Фрида, папа. - отвечая ровной линией взгляда на уверенное спокойствие своего новоиспеченного родственника, усмехнувшись, ударить пятками в бока лошади, с откровенным желанием не слышать в ответ имя “папы”. Они друг другу никто, так пусть и останутся никем - представления лишь портят игру".

Хелен Магвайр, "Длина ушей - не признак успеха"

"Он никогда не думал, что для счастья надо всего-лишь бросить учебу - и уже никаких скучных лекций, никакой зубрежки и лицемерия, которое, к сожалению, пропитывало всю семинарскую жизнь. Попервах было немного странно, даже чем-то скучно, но Диогу быстро нашел, чем себя занять. Мир, внезапно открывшийся перед ним, был огромен".

Диогу Альварес, "Одна семья"

"Редко когда бывают уместны вольности, но разве подталкивает к ним что-нибудь больше, чем лигийский карнавал?".

Лина де Мейер, "Mask on, mask off"

разыскиваются

Хуан де Сарамадо

эстанский император

Эйрон фон Ревейн

маркиз улвенский

Эньен фон Эмеан

Золотой дракон

Вивьен Мариески

чародейка

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Рейнс: Новая империя » Отыгранное » Громче напев похорон


Громче напев похорон

Сообщений 1 страница 13 из 13

1

Время: 4 августа 1558 года
Место: Улвен, Каэр Ревейн
Погода: Ясно
Участники: Алантэ фон Ревейн, Лливел Ферран, Эйрон фон Ревейн, Серен фон Ревейн, Сафир фон Лойте, Лауренс эр Талайт, НПС
Описание: Похороны наследника Улвенского престола должны пройти согласно установленному протоколу.

Отредактировано Алантэ фон Ревейн (27-07-2018 12:52:19)

+2

2

[indent] Тяжелые низкие тучи, висевшие несколько предшествующих дней, успев изрядно намочить дрова погребального костра, которые не спас даже воздвигнутый  над ними навес,  наконец рассосались, словно в насмешку над горем, которое переживало северное герцогство. Вокруг сооружения сновали маги, призванные высушить дерево, чтобы не возникло никаких непредвиденных ситуаций. Тело наследника, омовенное и облаченное в дорогие погребальные одежды, было погружено в катафалк, накрытый золотым покровом. Траурная колесница утопала в цветах, которые медленно, но неизбежно клонили свои головы, роняя лепестки. Ветер подхватывал их и под вой плакальщиц кружились они в прощальном танце, осыпаясь на землю, где их безжалостно втаптывали во влажную пыль десятки ног одетой в черное процессии. Похоронный звон раздавался со стороны Ревейнского собора, аранжируя заунывные песни женщин, которые приобретали еще более горестное звучание. По бокам процессии шли патрули, которые оттесняли чернь, а перед катафалком, сразу следом за экипажем герцогской семьи, шествовали гвардейцы погибшего маркиза с пиками, обращенными к земле. Их шпаги были обернуты черным сукном. Следом за колесницей вели укрытого черной бархатной попоной до земли, украшенной гербами Эйриса, коня почившего. За ним следовали вассалы и советники, магистры Рейвенского университета и прибывшие из столицы маги, а после в беспорядке и хаосе, толпой двигалась прочая челядь.
[indent] Тело внесли в собор и поставили на подготовленное место, где каждый, кто хотел проститься с маркизом, мог это сделать. Первыми к гробу, с тихой молитвой на устах, подходили родственники покойного, а затем с венками разной величины, потянулись остальные «скорбящие». Месса проходила под низкие звуки органа и церковные песнопения.
[indent] Обратно, к месту будущего сожжения, что во многих герцогствах почиталось варварской северной традицией и пережитками прошлого, поредевшая процессия, несмотря на яркое солнце, только начавшее клониться к горизонту, шла под светом горящих факелов.
[indent] Последнее ложе Эйриса фон Ревейна было застелено оленьими шкурами.
[indent] - Всех нас потрясла трагическая смерть Эйриса, - герцогиня улвенская взошла на помост с высоко поднятой головой. Казалось, ничто не может поколебать ее, ничто не сможет пошатнуть, но муж, чей локоть она сжимала, мог ощутить ее напряжение, - Огромное горе постигло нас и привело к этому погребальному костру. С чувством невосполнимой потери и глубокой скорби мы провожаем в последний путь дорогого нам человека. Он ярко горел при жизни и завоевал сердца многих. Мы все знали его как человека незаурядного, умного и полного энергии и энтузиазма. Простимся же с ним с легким сердцем и пусть он останется в нашей памяти столь же ярок, как этот огонь, - герцогиня подала знак и тут же взметнулось к начинающему сереть небу алое пламя. Темный дым, сдерживаемый магами воздуха для удобства гостей и обитателей замка, укутал погребальный костёр.

Отредактировано Алантэ фон Ревейн (24-05-2018 23:57:21)

+6

3

Скорбное сопереживание из Годдеу в лице двух маркизов и их ближайших слуг прибыла за три часа до начала похоронной процессии. Огромная, аляповатая, тяжелая карета с ужаснейшим скрипом и чавканьем разрезала дорожную грязь, не успевшую еще обратиться сухими комьями после нескольких дней погодной разнузданности, подчиняясь гордому рвению маститых скакунов. Мрачный, закутанный в меха погонщик с будто вылепленным из фарфора лицом бесшумно хлестал лошадей с ритмичностью и безразличием рабовладельца. Его холодные синие глаза не отрывались от капризного улвенского тракта, готового в любой момент встретить путников какой-нибудь обыденной для этих мест помехой. Следом за оббитым кожей и железом экипажем, в котором иные аристократы постеснялись бы возить навоз (если бы им, конечно, для чего-то пришлось бы куда-то везти этот самый навоз), трещала телега еще проще. В ней смешливой, но уставшей от дороги толпой ехала прислуга внуков стального магната.
Авангардом этой процессии была рысцой двигающаяся восьмёрка всадников, выглядящая куда внушительнее своих своеобразных спутников и возглавляемая наследником Каэр Годдо – Матеушом эр Талайтом. Его траурные чёрные одежды таинственно развевались на ветрах уходящего лета, а серебряные шпоры сверкали в изредка пробивающихся сквозь массив туч лучах солнца. Бросив взгляд назад, виконт удостоверился, что транспорт его брата и слуг в порядке, едва заметно кивнул оставшемуся безразличным такому добродушному жесту кучеру, и вернулся к дорожным размышлениям.
Лауренс медленно водил головой из стороны в сторону, пытаясь ухватить звуки, вылетающие из раскрытых окон кареты. Он был единственным человеком во всём Годдеу, которому можно было перемещаться между городами на семейном «праздничном» транспорте. Слепой виконт не мог оседлать лошадь, поэтому вопрос с дальними путешествиями для него стоял крайне остро. Жадный дед решил в очередной раз сжалиться над убогим внуком и буквально подарил ему этот во всех смыслах отвратительный (если верить красноречивому описанию слуг) образец улвенской творческой мысли. По правую руку от незрячего сновидца мрачной горой мышц и верности возвышался его телохранитель Отто, а по левую комочком страха и ветхости находилась сиделка юного интригана. Эта двойня прекрасно знала об амбициях, планах и истинной натуре своего хозяина, но никогда и никому не рассказывала об этом. Их мысли были подчинены его мыслям, а каждый запрет подкреплялся чувством невероятного страха. Верные, готовые к смерти ради чужой идеи псы.
-Как долго нам еще ехать, мой дорогой друг? - голос виконта был слабым, но невероятно тёплым, приятным. Он заполнил карету, будто шлейф дорогого парфюма, заставив вздрогнуть погруженного в себя Отто.
-Меньше получаса, Ваша Милость…я полагаю, - неуверенно ответил старый солдат.
-Поверю на слово опытному человеку, - мягко улыбнулся Лауренс, но все присутствующие в карете знали, что эта доброта являет собой фикцию, выдумку, маску, скрывающую глубочайшую ненависть ко всему окружающему. Слепец готовился сменить образ домоседа на образ скорбящего аристократа.
-Ваша Милость, - вдруг заговорила пожилая сиделка Марта, - А Вы знали почившего маркиза?
На мгновение – всего на мгновение, - лицо виконта исказилось гримасой высочайшего презрения, от чего старуха осеклась и потупила взгляд, хотя и понимала, что её робость останется незамеченной. Однако юноша, вернув лицу нежную добродушность, приправленную щепотью траурной скорби, начал говорить. И слова его звучали, словно раскалённые иглы, впивающиеся в кожу:
-Омерзительный, своенравный, порывистый юнец, как и мой брат. Пытался походить на свою мать, но и тени её не стоит. Его смерть, может, и растрогала бы кого-нибудь из южан, если бы он был тамошним маркизом, но северянам, готов поспорить, дела до него нет. Я почти что уверен, что и сама герцогиня отдаёт похоронам столько внимания только потому, что её суеверная языческая натура не позволит скормить тело волкам.
-Но я думала, что его всё любят! – воскликнула Марта.
-Любовь, моя дорогая, - это роскошь для Улвена. Его уважали, да, но больше из-за репутации Алантэ.  А уважение, знаешь ли, быстро проходит, если объект подобострастия умирает. Все сейчас хотят показаться герцогине на глаза, пытаться втемяшиться в память правительницы этих холодных краёв, не понимая, что показная скорбь ничуть не смягчит её сердце…если таковое вообще у неё есть. Я же еду на похороны ради того, чтобы сделать усилие в будущее. Там, среди десятка знатных семей, будут умы, на которые можно повлиять. Но среди горстки драгоценных камней наверняка найдётся самый дорогой.
Тишина, прерываемая скрипом колёс, вновь повисла в карете…
*****
Нахождение в составе похоронной процессии оказалось истинной мукой для Лауренса. Ведомая своим стремлением к дикарским традициям герцогиня устроила самое настоящее шествие, заставив знать, священников и колдунов ползти следом за трупом её почившего сынка. Орущие навзрыд плакальщицы, вонь мокрой пыли и многочисленных цветов, а также чёткий общественный регламент, по которому делилась толпа скорбящих, заставили изнеженного одиночеством и своими капризами слепца на секунду пожалеть о своих политических амбициях. Отто и Марта были отогнаны назад, в толпу черни, шедшую следом за магами, учёными и прочей грязью, которую почему-то здесь считали равной аристократии. Если пахарь научился разжигать огонь усилием воли, то он остаётся пахарем и не сможет уравняться в правах с тем, чья кровь четырнадцать поколений кряду хранила верность Улвену.
Поскольку слепой виконт не имел сопровождения, то за его координацию в пространстве отвечал Матеуш. Браво схватив кажущегося котом на фоне быка брата под локоть, наследник Годдеу мерным и широким шагом начал следовать за катафалком. Сновидец буквально тащился за нерадивым родственничком, пытаясь найти нужный ритм, соответствующий шагу зрячего полноценного мужчины.
Многие удивляются, как одновременно похожи и различны старшие сыновья Мартена эр Талайта. В них обоих угадывалась родовая стать, но…с разных её сторон. Лауренс, казалось, был младше, тоньше и аккуратнее. В его фигуре легко читалась высокомерная, слегка искажённая болезнью стать народа холмов. Матеуш же казался зрелее своих лет. Он был высок, плечист, а его простоватые манеры выдавали в нём представителя северной знати Рейнса. Такими всегда и видели людей сиды. Молодыми, страстными и глупыми, несусветно глупыми.
Нехотя и полушепотом один виконт Каэр Годдо описывал другому самые значимые детали происходящего. Когда на небольшой постамент вышла герцогиня с супругом, младший брат Лауренса поражённо булькнул:
-Она прекрасна!
Слепой виконт кивнул, смутно понимая смысл слова «прекрасный». В мире снов, где он обретал зрение, люди, места и даже боги имели формы расплывчатые и образные. Мысль – вот что является остовом для грезящих. А уже по мысли создаётся облик дрёмы.
Лишенный с самого начала своей жизни зрения, незрячий сновидец всё-таки обладал прекрасный слухом, который позволял легко различать интонации в людской речи. Но слова Алантэ были лишены цвета, эмоций. Каждую фразу она отрезала, слово швея ткань. Герцогиня и правду была той железной бездушной хозяйкой, которой её все считали? О, многое бы Лауренс отдал бы за то, чтобы узнать правду. Он неоднократно пытался найти сон правительницы Улвена, но её грёзы были слишком далеки. Вот если бы он смог использовать талант сновидца чуть ближе к Каэр Ревейну...
Мысль обделённого зрением интригана прервалась, когда огонь прощания взвился вверх. Треск сжирающего тело наследника Улвена пламени, казалось, разносился по всему герцогству. Все склонили голову в почтенном прощании, а Лауренс шепнул своему брату:
-Велико ли кострище, Матеуш?
-Да… - ответил тот тихо.
-Смотри внимательно, мой дорогой, так занялась надежда севера. Мы можем лишь мечтать о том, что пожар, начавшийся сегодня, не пожрёт нас с тобой.
«Особенно тебя»

Отредактировано Лауренс эр Талайт (26-05-2018 10:45:55)

+5

4

[indent] В траурном одеянии было тесно, оно стягивало плечи, вынуждая держать спину ровно, и давило на горло при любой попытке опустить голову. Эйрон даже начал подозревать, что одежду для него шили, не исходя из его телесных мерок, а следуя пожеланиям герцогини. Впрочем, было ли у нее сейчас время на подобные мелочи?  Даже повеление вести себя сообразно событию и новому положению было брошено сыну мимоходом. Пока прах Эйриса не был упокоен в фамильном склепе – он оставался первой заботой матери. В чем-то это было справедливо, и запасной наследник, ставший в один негаданный миг основным, уважал последнее торжество брата. В меру своих сил.
   Эйрон вел себя тихо, неотрывно следовал за четой своих родителей, не чесался, когда очень хотелось, не зевал на службе, когда было слишком скучно, принимал соболезнования без комментариев, и не раскачивался с пятки на носок, когда приходилось стоять. Держался, как мог.
   В миг прощания, в соборе, вместо скорбных слов, он сунул старшему брату под расшитое покрывало деревянную игрушку-рыцаря, вырезанную собственноручно накануне. Это была дань детским воспоминаниям, которые Эйрон все еще хранил в себе, уважение к возвышенному образу, который брат избрал для себя, и вместе с тем ирония над всей его жизнью – ведь он так и остался игрушкой. Сейчас для последнего пути тело Эйриса было прибрано с герцогской пышностью, но маркиз видел его другим, когда оно только было доставлено в замок, и начались все приготовления. Слуги, омывавшие мертвеца, не посмели прогнать молодого господина, проскользнувшего в скорбные покои, и Эйрон смог внимательно изучить каждую рану, которую получил в столице наследник Каэр Ревейна. Магия воды, которой он был окутан в дороге, хорошо сохранила мертвую плоть, не дав той пройти изменения от жаркой погоды и времени. Удивительно, как казалось бы сильное тело, можно легко поломать…
   - Я буду молиться, чтобы боги даровали тебе следующее воплощение, при котором ты не умрешь на пути к мечте, - тихо пообещал брату маркиз, и отступил в сторону, давая возможность прочим простится с ним.  Долг перед всеми можно было считать почти выполненным, а потому чем дольше растягивалась церемония похорон, тем вернее Эйрон начинал забываться. И к тому моменту, как герцогиня произнесла торжественное слово, и огонь взметнулся над погребальным костром, маркиз уже стоял, сложив руки на груди, и задумчиво покусывал крайнюю фалангу большого пальца.
   - Если сложить все это дерево на одной чаше весов, - бормотал он сквозь это противоречащее этикету действие, - а на другую возвести боевого коня брата, то они должны уравновесить друг друга по весу… для сожжения целого человеческого тела со всей атрибутикой – простой огонь крайне расточительный способ. Любой маг огня мог бы сжечь столько плоти до пепла гораздо быстрее и с меньшими затратами ресурсов. Но вместо этого магия просто гоняет дым… мы рабы архаики и собственной сентиментальности.
   Эйрон вынул палец изо рта и скосился на рядом стоящую сестру.
   - Да? – спросил он у Серен так, точно бы весь бубнеж изначально и предназначался ей.

Отредактировано Эйрон фон Ревейн (28-05-2018 16:34:26)

+4

5

Серен не плакала. Казалось, она отрешилась от всего на свете и шла вперед с ровной прямой спиной в траурной процессии, которая провожала брата в последний путь. Легкий шепоток долетал до ее ушей, но маркиза не придавала ему значения.
- Каменная, хоть бы слезу пустила... Совсем как ее матушка, даром, что когда новость сообщили она выла да руки себе кусала, полно волчица какая волчонка потеряла... - кажется, это была одна из ее служанок и Серен машинально отметила про себя, что желает взять одну из палок и отстегать ее изо всех сил, чтобы хоть как-то заглушить собственное горе.
Ее белое лицо, резко выделяющееся на фоне черных волос и траурных одеяний, очертило горе, которое плескалось в темных глазах девушки. Из всех присутствующих она, кажется, более всего походила на фигуру скорби. Черты лица резко заострились и Серен казалась гораздо старше своих лет. Она не могла себе позволить упасть и забиться в истерике, потому держалась, но кто знал, чего ей это стоило... Все звуки горестей кругом давили на нее и хотелось закричать, подобно раненой птице, чтобы каждый понимал, насколько сейчас она слаба... Но нет. Она не могла себе этого позволить.
Но в один миг она сломалась.
Эйрис лежал на погребальном ложе и Серен смотрела на мертвого брата, не веря в то, что его больше не будет рядом. Она с тяжелым сердцем расставалась с ним в Рейнисе и только сейчас осознавала, что это было их прощание навсегда. Больше не суждено им будет встретиться...
Единственная слеза сорвалась с ее пышных ресниц и упала вниз, когда она коснулась руки Эйриса.
- Я люблю тебя, - шепот срывается с губ вместе с болью. Они с Эйрисом понимали друг друга больше всего, а теперь его нет и Серен словно лишена опоры, дышать становится все труднее и девушка с огромным трудом заставляет себя отойти, чтобы и другие могли попрощаться. Сколько страждущих! А знал ли кто-то его так же, как она, Серен? Видел ли кто-то их искренние чувства? Нет... Даже, кажется, мать не испытывает подобного.
Маркиза смотрит вперед и, кажется, ничего не видит. Слова матери отражаются эхом в ее сознании. Такое чувство, что она потеряла не сына, а кого-то из своих полководцев. Да, мы любили его. Да, он был нам полезен. Да, мы будем скорбеть и... Да, мы забудем его. Внутри разгорается неприязнь, которая буквально отравляет воздух вокруг и маркиза чувствует, что начинает задыхаться, словно дым погребального костра проникал в ее грудь. А тут еще Эйрон начал бормотать что-то... Им что, всем все равно на то, что умер их родной человек?
Серен поворачивает голову в сторону Эйрона и голос маркизы сух и безжизнен. Казалось, трагедия должна была сплотить членов семьи, но вместо этого открыла все их пороки и заставила разобщиться.
- Оставь меня.
Ей еще нужно найти силы на то, чтобы внутренняя боль позволила ей остаться до конца похорон и не натворить глупостей вроде ошпаривания кипятком или ледяными иглами каждого, кто посмеет неосторожно отозваться о ее любимом брате. Эмоции вместе с магией бурлили внутри и Серен представляла собой крайне нестабильную систему, которая могла взорваться в любой момент.
Я справлюсь... Ради тебя... Справлюсь...

+4

6

Новость оглушила его, и Лливелл до сих пор ничего вокруг не слышал. Кажется, что не слышал. Ему говорили что-то, то и дело обращались какие-то люди, то ли выражали соболезнования, то ли пытались что-то донести, но он почти не слушал. Все его существо как будто разделилось на две части, что двигались и жили независимо друг от друга: одна говорила, слушала, принимала скромную еду и питье, была Лливеллом Ферраном, опорой герцогини и лицом их дома в час трагедии, другая застыла в горе и окаменела, словно насекомое, попавшее в смолу. Люди видели первую, покуда вторую он сам старательно прятал от глаз, и могло показаться, что его трагедия не тронула, не зацепила – он даже улыбался иногда, совсем коротко, и слышал за спиной шепотки, что мол нелюбимый сын умер, любимый теперь на трон взойдет.
Сказал бы он, что Эйрона на трон не пустит, да пока что было рано об этом говорить.
Обо всем было рано и не к месту, пока тело Эйриса еще покоится на ложе из вереска и еловых дров, пока оно не предано огню по старой улвенской традиции. Местные священники давно привыкли к этому, и благословляют на погребение по старому обычаю, когда тело отдают огню, а не земле – отголосок дней, когда кладбища поднимались каждую ночь, чтобы тревожить покой живых. Много лет прошло, а они все боятся.
Он прощался из всей семьи последним, и прощался молча. Долго смотрел на неподвижное лицо сына, в котором после смерти обнажились сидские черты, черты его матери. Еще сильнее, чем при жизни, и любой бы указал на это, если бы осмелился. Никто бы не осмелился. Горе семьи было всеобъемлющим и отдавалось эхом в каждом углу Каэр Ревейна и всего Улвена, который никогда прежде не оказывался перед таким выбором и в таком трудном положении, и Лливелл уже чуял запах паники и слышал голоса, твердившие, что на всю империю пало, верно, проклятие.
Ему казалось, что об этом стоило сказать хоть пару слов. О том, что перед лицом неминуемых бед эта беда лишь напоминает о необходимости не поддаваться отчаянию — Алантэ обошла это молчанием, и Лливелл не стал вставлять своего слова поперек слов жены, которая переживала горе по-своему. На помосте они стояли как-то одиноко, одни против собравшейся толпы аристократии и простого люда, который отделяла от места сожжения цепь гвардейцев, но этого было недостаточно, чтобы соблюсти их уединение.
Уединения не выходило, и невольно он начинал злиться, что их горе выставлено на публику, как до этого были выставлены радости. О чем думали эти люди? За спиной чернило небо дымом костра, он чувствовал, как греет оно спину, но при этом внимательно рассматривал лица собравшихся, и неизменно видел в них не столько горечь сопереживания, сколько недоверчивую тревогу. Слишком много бед империи и Улвену в эти дни.
Словно в подтверждение этих мыслей, за спиной громко зазвучал голос, незнакомый, чужой, с чужим анхальским акцентом. Сильный, мощный голос, перекрывающий шум занявшегося пламени, что шумело в ушах поминальным гулом.
— Великие беды пали на всю империю! И на Улвен тоже, и на семью герцогскую, ибо нечисты помыслами они, с колдунами из леса якшаются, и кровь в них дурная!
Лливелл обернулся резко. Искал глазами источник голоса, а когда нашел, почувствовал, что внутри поднимается гнев. Человек стоял посреди просторной площади, и в спину ему бил прозрачный свет дня. Толпа сама шарахнулась от него, отступила, как от прокаженного или чумного, но ему того только и надо было, ибо теперь все могли его рассмотреть – одетый в рубище, перепоясанный обрывком веревки, босой… монах-нестяжатель, бродяга, который живет на милостыню и подаяние и бродит от деревни к деревне с проповедями. Такие юродивые редкие гости в Улвене, всегда так было.
— Придет на эту землю слово Церкви святой, говорю вам, люди добрые! Ибо видел я в дороге воинов божьих, которые уже в пути сюда! Отворите им двери, кончатся беды Улвена!
— Кто пустил его сюда? На святую поминальную службу, кто дал право осквернять покой уходящего? – холодно проговорил Лливелл, обращаясь ко всем и никому. Где-то за спинами толпы завозилась гвардия.

+4

7

[indent] Алантэ знала, что это произойдет - ведала она о том, что творилось за белеными каменными стенами собора. Пусть слышала не всё, но отголоски разлетались по всему северному герцогству, росой оседали на головах подданных и подпитывали недалёкие умы черни. Иные же подставляли ладони и собирали темные, пахнущие дурманом капли в высокие сосуды, ожидая, покуда те наполнятся, чтобы плеснуть их содержимое в лица герцогской семьи. Это всё не было новостью для герцогини Улвенской, но все же сейчас она замешкалась на мгновение - не ожидала Алантэ, что тем, кто называет себя посланником Супругов хватит наглости нарушить процесс похорон, осквернить усопшего. Тучами затягивало голубое небо глаз, вспыхивали гневом они как расчерчивается грозовой свод молниями. Лливел сделал шаг вперёд и женщина была ему благодарна - ее эмоции должны быть холодны и четко взвешены, не могла позволить себе герцогиня выставить напоказ даже малейшие из них перед жадно ловящей каждый вдох толпой, коль скоро они были истинными. Она заговорила после и голос ее был подобен водам озера в октябрьский безветренный день - холоден и спокоен.
[indent] - Разве может зваться посланником Супругов тот, чьи речи нарушают покой уходящего, чей голос заглушает звуки погребальных костров, перекрикивает вой плакальщиц, Родители ли говорят с нами или тот, кто жаждет внести раздор? В честь памяти сына, который, как всем известно, был щедр и справедлив, я отпускаю тебя, странник, с миром, - Алантэ подняла руку, призывая окружившую мужчину стражу остановиться и тихо шепнула мужу: - Необходимо дождаться, чтобы он покинул поместье и там не привлекая лишнего внимания и шума, схватить его. Мне нужно знать, причастна ли к этому Церковь или эта инициатива идёт от кого-то ещё. Нужен допрос, но чем меньше людей о том будет знать, тем лучше, Лливел.
[indent] Герцогиня мягко, успокаивающе сжала локоть мужа.
[indent] - Сейчас не время для гнева, взгляни, как внимают они этой ереси, как рокотом волн расходится шепот по рядам. Ты сможешь отдать распоряжения незаметно, Лливел, пока я займу наших гостей?

+4

8

[indent] Каждый переживал свое горе по своему, и каждый в себе: матушка, как и всегда, казалась выше всего происходящего, отец - сдержан, сестра… сестра держалась из последних сил, и Эйрон не стал ее донимать, вновь прикусив кончик пальца. Говорят у настоящего горя нет слез, оно подкашивает и выжигает, опустошает. И среди всех на живого мертвеца более всего походила именно несгибаемая Алантэ. Это не читалось в ее жестах и голосе, но отражалось во взгляде, не влажном, как у Серен, но тусклом и уставшем.
   Эйрон глядел на ее властную фигуру, и должен был бы испытывать жалость к ее потере, ведь нет ничего печальнее надломленного величия… но сам был пуст. Слова скорби не достигали его ушей, а свет погребального костра не развеевал мысленную темноту. Подлинное пронзающее осознание смерти брата никак не приходило: для маркиза Эйрис все еще был в столице, живой как прежде, и не скованный обязанностью отчитываться брату обо всем, что там с ним происходит. И пусть Эйрон лично видел истерзанное тело, для просвещенного ума оно оставалось пустым сосудом, куском плоти, ничем не отличимым от тех, что висели на крюках в лавках мясников.  И потому, все, что происходило здесь - виделось фарсом, спектаклем и к тому же крайне скучным.
   - Если бы меня так хоронили, то я бы уже поднялся с вечного ложа, - невнятно пробубнил маркиз, через прикушенный палец. - Мне б по душе была хорошая попойка с визжащими девицами вместо плакальщиц и десятком разбитых носов, выбитыми зубами и сломанными ребрами…
   Эйрон тяжело вздохнул и, искоса глянув на Серен, отшагнул от нее подальше. Даже не имея магического чутья, он хорошо понимал, что сестра на пределе.
   Оживление в происходящее внес неожиданно появившийся проповедник с громкими призывими.
   - А вот это уже интереснее, - произнес маркиз и придвинулся ближе, чтоб лучше видеть крикуна.

+4

9

Видимо, взгляд и слова Серен были настолько красноречивы, что брат предпочел благоразумно отстраниться. Жар погребального костра должен был согреть, но леди фон Ревейн не ощущала тепла. Напротив, ее постепенно сковывал вполне ощутимый физический холод, от которого она не ощущала более ничего и где-то отдаленно осознавала, что этим она походит на собственную мать. Только слезы оставались горячими, но и они высыхали, оставляя внутри лишь пустоту.
- Прости, я не сберегла тебя.
Она вряд ли могла как-то противостоять тем событиям, из-за которых погиб ее брат, но она могла быть рядом, могла не уезжать... Все это терзало ее измученную потерей душу и неясно, каким образом Серен все еще держалась и могла не слушать бормотание Эйрона. Маркиза все больше уходила в себя, как вдруг чей-то голос ворвался в ее сознание и леди фон Ревейн медленно перевела взгляд на незванного гостя.
- Как. Он. Смеет? - холод в голосе Серен был почти физически ощутим, но слышали его только близко расположенные к ней люди, в том числе родители и брат. Отец и мать попытались воздействовать на ситуацию мягко, но вот рука маркизы вздрогнула и начала подниматься, а губы зашевелились. Ее взгляд... Такой взгляд можно было увидеть у нее лишь однажды и помнить его должен был разве что Эйрон. Тогда, в детстве, когда в момент смертельной опасности у юной маркизы пробудилась магия.
Серен была готова убивать. Это желание заполняло ее изнутри и было готово вырваться громким заклинанием, которое сосредотачивало в себе всю ее ярость и боль, ледяным копьем прилюдно пронзающее нечестивого, посмевшего выкрикивать оскорбления на дне памяти ее брата. Схватить его где-то по-тихому? О нет, все прямо сейчас поймут, насколько опасно пытаться угрожать семье, в которой присутствуют маги.
Крайне раздраженные маги на грани, готовые сорваться. Что там говорила мать? Нужно унять волнение народа? Сейчас оно уляжется... Насовсем...

Отредактировано Серен фон Ревейн (15-07-2018 04:11:18)

+4

10

[indent] Эйрон бы даже не глянул на сестру, если бы она не подала голос. Но даже так его взгляд был скользящим, мимолетным, почти не видящим, и лишь спустя мгновение маркиза пронзило осознание от того, что он увидел. Вот тогда он уже повернул голову резко и взглянул на Серен пристально. Он действительно хорошо помнил это состояние, не только из-за того злополучного дня, но и потому, что видел его ни раз у других, в ком текла магическая сила, слишком завязанная на эмоции. Эйрон было потянулся рукой к матушке, но отвлекать герцогскую чету не стоило, ведь это привлекло бы не только их внимание, но и всех собравшихся, что смотрели на них. Конечно если магия вырвется из гневливой сестры, то переполоха не оберешься в любом случае, но пока этого можно было избежать.
   Шустро,как хорек, маркиз скользнул за спинами своих родителей, мягко подхватывая руку Серен, которую она медленно подняла для кары всему живому, и положил ладонью себе на грудь, одновременно заслонив собой то, что творилась перед герцогским помостом. Маг, который не видит цель скорее всего промахнется, ну или достанется сразу всем на площади…
   - Это не приносит облегчения, - тихонько обьявил он, склоняя голову чуть в бок, и глядя в блестящие от холодного гнева глаза сестры.  – Одну душу нельзя обменять на другую. И сотню нельзя. И тысячу. Выпусти эту черную воду, но не так…

+4

11

[indent] Ему казалось, что они не должны молчать. Не должны делать вид, будто они не замечают происходящего, будто этого проповедника нет и речей его, оскверняющих память об их сыне, тоже нет. Лливелл неловольно нахмурился в ответ на просьбу жены, но подчинился. Сошел с помоста в толпу, подзывая жестом Риардана, который отозвался мгновенно — но в этот момент покачнулась толпа, повело людскую массу в сторону под неодобрительный гул людей, которых начали теснить гвардейцы, пытаясь добраться до проповедника. А тот и не думал униматься.
[indent] — Задумайтесь, люди! Родители, вы же любите своих детей? В любви своей, разве не наказываете вы их порой за проступки в назидание, чтобы избавить от повторения ошибок в будущем?
[indent] Он попытался двигаться сквозь круг гвардейцев, прямо к помосту, над которым черный погребальный дым продолжал подниматься в белесое небо и бушевал огонь, в котором уже с трудом был различим силуэт тела Эйриса. Лливелл поздно понял, что именно хочет сделать проповедник, не успел ему помешать.
[indent] — Боги — Мать и Отец нам! Они любят нас! Они заботятся о нас! Но если случается нам отвернуться от них, подвести их любовь и доверие, разве не справедлив их гнев? — проповедник словно не замечал никого вокруг, ни гвардейцев, которые окружили, ни толпы, которая то роптала, то внимала его словам. Лливелл с неудовольствием заметил признаки одобрения на лицах некоторых и благоговение в глазах женщин, которые прижимали к себе малых детей. Этот странствующий монах был умен, и слова его проникали в сердца многих, потому что спорить с их правотой было трудно.
[indent] — Отец и Мать гневаются на нас, — проповедник вскинул тощую, костлявую руку к небесам, обвел взглядом собравшихся. — Но они простят нас, если мы одумаемся! Лесные демоны, что пришли с севера, пролили человеческую кровь, но мы братаемся с ними, словно они тоже почитают наших богов! Но мы для них всего лишь добыча! — он бросился вперед, грозя кулаком в сторону Алантэ и детей, и толпа в едином порыве обернулась.
[indent] Это движение вывело Лливелла из оцепенения, он коротко махнул рукой, и гвардейцы под руки взяли проповедника, без особых церемоний потащила прочь от места похорон. Он помнил, что Алантэ просила об ином. Но иначе не могло выйти.
[indent] — Этого человека нужно будет допросить, — тихо сказал он Риардану, и глава гвардии кивнул и быстро покинул место сожжения следом за своими гвардейцами.

+2

12

Похороны в Рейнской империи были делом важным. Прощание с тем, кто отжил эту жизнь, надежды на то, что вы встретитесь в будущей, и страх, что судьба развела вас навеки. Священники призывали людей не скорбеть об умерших, ведь им предстояла новая, лучшая жизнь, но народ не мог уверовать до конца, потому погребения порою превращались в дикую смесь празднества и отчаяния.
Похороны наследника Улвена были чудовищно пышными. Сафир не видела такой роскоши с тех пор, как бывала в Авенне. Золото слепило ей глаза, она не переставала поражаться богатству одежд и количеству пришедших. Сама Сафир была одета в довольно простое на первый взгляд платье из лучшего черного сукна, что смогли найти для Лойте в столице, а шею, грудь и руки ее украшали серебряные цепи, подарки брата. Свои старые украшения Сафир оставила в столице, они должны были перейти новой графине фон Лойте. Эдмунд собирался жениться вскоре после отъезда сестры. Ей же надлежало отправляться на Север одной. Планы брата изменились после того, как он получил весть о падении Эрланга.
Сафир смотрела на скрытое траурным покровом тело покойного и думала о том, что не помнила его умным и полным энтузиазма, каким описывала его мать. Он был незауряден своей странностью, какой-то таинственной отрешенностью от реальности мира, его окружавшего. Она так и не смогла понять его. За красивым сидским лицом, которое одно вспоминалось ею четко, Сафир не видела движений его души. Пожалуй, единственный раз, когда она видела Эйриса иным, был на злополучной охоте. Его лицо сияло именно тем азартом, который был ожидаем от молодого наследника, и ее собственное сердце ликовало предвкушением близкой победы. Сегодня все было иначе.
Сафир нашла глазами в толпе герцогское семейство и чуть прищурилась, разглядывая нового наследника Улвена. О Эйроне фон Ревейне было известно еще меньше, чем о его брате. В этом семействе блистала только дочь, прекрасная Серен, которая произвела на эйзенскую виконтессу неизгладимое впечатление еще в столице. Ее старший брат был обыкновенен. Как и все фон Ревейны, хорош собой, но не имеющий той же царственной осанки, спокойствия в движениях, он, сперва бывшим тихим на службе в соборе, к концу церемонии начал суетливо крутиться на месте, не зная, куда пристроить руки, что-то говорил сестре, будто оледеневшей в своем горе. Сафир вспоминала то, что узнала об Эйроне и вздыхала. Не был ли новый наследник Улвена слаб умом? Не потому ли могущественная Алантэ не давала ему показываться в свете?
От мыслей ее отвлек зычный крик. Сафир вытянула шею, разглядывая человека вдали. Она вдруг вспомнила, что впервые говорила с Эйрисом после такого же точно лже-проповедника, ворвавшегося на службу в Рейнский собор и взбаламутившего толпу. Ей стало страшно. Тогда именно Эйрис вывел ее прочь из взбесившегося людского моря. Сафир сунула руку за спину, нащупывая за собой приставленного к ней верного рыцаря фон Лойте, Корнелиуса. Тот не преминул шепнуть ей похабную шутку. Сафир обернулась, презрительно смерив своего охранника взглядом.
- Может начаться давка. Эти проповедники того только и ждут. Уведи меня отсюда, - с этими словами виконтесса Фромм направилась прочь через толпу.
Сколько еще народа в Улвене разделяли мнение лже-пророка? Она никогда не задумывалась о том, как принимали сеидхе на Севере. Бледный народ холмов населял для нее лишь сказки, и, увидев впервые тех, в ком текла кровь сидов, Сафир была по-детски восхищена. Разве мог кто-то не быть поражен этими чертами? Разве не хотели другие увидеть знаменитые чертоги королей Севера? Могли ли люди бояться своих давних соседей? Она искала на их лицах ответ на свои вопросы.

+2

13

Взгляд Серен был пуст. Казалось, что в нем разом собрался весь холод севера и ледяными стрелами ее ярость собралась ворваться в горячую плоть, чтобы разорвать ее. Никто не заметил, что маркиза собирается сделать, но внезапно ее поднявшаяся для заклинания рука натолкнулась на препятствие. Заклинание, которое длжно было сорваться с губ, не сорвалось.
- Прочь, - голос маркизы был безжизненным. Никто не смел вставать у нее на пути! Если бы это был какой-нибудь стражник, то она бы просто оттолкнула его, чтобы он упал вниз, но человек перед ней явно понимал, что может сдержать гнев Серен. Леди фон Ревейн подняла глаза и столкнулась взглядом с братом. Пальцы на его груди невольно сжались, сминая одежду и оставляя чувствительные следы на коже.
- Эйрон, уйди, я должна... - сквозь зубы произнесла маркиза, понимая, что гнев действительно уходит. Серен только что потеряла одного брата и уж точно не хотела потерать второго. Вдохнув и выдохнув сквозь стиснутые зубы, Серен закрыла глаза и медленно опустила ладонь. Она не сразу услышала, что происходит за их спинами и медленно шагнула вперед, потеснив Эйрона плечом.
- Не надо стоять на моем пути, брат, - предупредила Серен, глядя в сторону проповедника и вовремя замечая отца в кольце гвардейцев. Маркиза снова выдохнула, сдерживая свой гнев. Она не слышала слов матери, но видела действия отца, потому постепенно ей удалось успокоить себя и с удовлетворением наблюдать, как не в меру говорливого прововедника утаскивают с места похорон. Легкое разочарование, что ей не дали наказать посмевшего оскорбить память ее брата, пронеслось в ее очередном выдохе, но гнев ушел. Почти. Повернувшись к Эйрону, Серен приподнялась на носочки своих туфель, чтобы оказаться немного выше и быть лицом к лицу к Эйрону, чтобы он ее слышал. Со стороны могло показаться, что скорбящая маркиза искала утешения у своего брата, но Эйрон слышал иное.
- О чем ты только думал? Я могла бы навредить тебе, как тем волкам. - Серен хотелось ударить его, чтобы отчаяние выплеснулось наружу, но маркиза могла лишь говорить срывающимся шепотом.
- Я уже потеряла одного брата. И не хочу, чтобы ты был на очереди, - она развернулась так резко, что, кажется, хлестнула Эйрона волосами по лицу. Пгребальный костер уже догорал. Серен в последний раз взглянула на то, как в небо уносится дым и ее горячо любимый брат обращается пеплом, и вместе с парой стражников пошла прочь. Маркиза больше не смотрела в сторону погребального костра, потому что не могла отпустить от себя гибель Эйриса до самого конца.
Ты уйдешь из этого мира с пеплом в небо
С моими пролитыми слезами
С моими воспоминаниями
Ты уйдешь насовсем, когда меня не станет

+1


Вы здесь » Рейнс: Новая империя » Отыгранное » Громче напев похорон


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно © 2007–2017 «QuadroSystems» LLC