Рейнс: Новая империя

Объявление

15 июля — 15 августа 1558 года

После неожиданной кончины Верховного Триарха Эйверской Лиги и убийства императора Эстанеса в Рокском море снова неспокойно — страны замерли на грани новой масштабной войны. Рейнская империя захвачена внутренними проблемами: политическими и магическими, на Севере по-прежнему сеидхе ведут войну со своим древним врагом, и в этой войне люди страдают больше всех.
Азалийские острова тревожно ждут нападения со стороны Эстанеса, в то время как все остальные еще только решают, вмешиваться им или нет. В общем, все очень плохо.

избранная цитата

"Политика есть политика - кто-то взлетает, а кто-то рискует рухнуть вниз с высоты собственных амбиций и тщеславия. Правда, Рейес пока что еще не взлетел, но надо полагать, что наместник любезно объяснит ему сейчас, что для этого следует сделать".

Мартин Рейес, "Обещай и властвуй"

"...По телу бежали мурашки. Иннис не смог бы с точностью сказать, пугали ли его хванны теперь сильнее, когда он столкнулся с ними лицом к лицу, чем истории о них, найденные на почти истлевших свитках. Был ли он готов снова ответить темным братьям? Быть может, то была лишь иллюзия, результат отравленного тумана, который сидхе вдыхали, которым пропитывались их одежды и волосы.

Иннис ап Ллиар, "Не видно правды сквозь туман"

"То, что это погром, Барух понял еще по первым звукам — с молодости помнил очень хорошо, как кричат погромы, как гудят под ногами растревоженной землей. Хадданеев громили постоянно, при попустительстве эстанцев и молчаливом бездействии князя, который если и хотел, ничего поделать не мог".

Барух Хадиди, "Не надо меня уговаривать"

"...Меня зовут Фрида, папа. - отвечая ровной линией взгляда на уверенное спокойствие своего новоиспеченного родственника, усмехнувшись, ударить пятками в бока лошади, с откровенным желанием не слышать в ответ имя “папы”. Они друг другу никто, так пусть и останутся никем - представления лишь портят игру".

Хелен Магвайр, "Длина ушей - не признак успеха"

"Он никогда не думал, что для счастья надо всего-лишь бросить учебу - и уже никаких скучных лекций, никакой зубрежки и лицемерия, которое, к сожалению, пропитывало всю семинарскую жизнь. Попервах было немного странно, даже чем-то скучно, но Диогу быстро нашел, чем себя занять. Мир, внезапно открывшийся перед ним, был огромен".

Диогу Альварес, "Одна семья"

"Редко когда бывают уместны вольности, но разве подталкивает к ним что-нибудь больше, чем лигийский карнавал?".

Лина де Мейер, "Mask on, mask off"

разыскиваются

Хуан де Сарамадо

эстанский император

Катриона Гвиллион

дочь лорда-наместника Лиги

Эньен фон Эмеан

Золотой дракон

Вивьен Мариески

чародейка

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Рейнс: Новая империя » Несыгранное » Вы ненавидите меня так страстно, в полшаге стоя от любви


Вы ненавидите меня так страстно, в полшаге стоя от любви

Сообщений 1 страница 5 из 5

1

Время: 27 июля 1558 года
Место: кабинет главы дипломатического корпуса, Рейнс, Империя
Погода: солнечно, ясно и безоблачно, совсем не душно — с Рокского моря дует бора
Участники: Вольф фон Таш, Эльвен эр Талайт
Описание: и мёртвые умеют воскресать. Впрочем, не того гостя ждала вдовствующая виконтесса Таш, да и не ту главу дипкорпуса ожидал встретить революционер со стажем фон Таш. Семейное воссоединение как оно есть.
Предупреждения: много летающих чернильниц и порча казённого имущества.

Отредактировано Эльвен эр Талайт (26-10-2017 22:37:46)

0

2

Вольф весь путь до столицы был уверен, что его взяли в плен, чтобы позорно казнить на виду у всей рейнской публики, как предателя и мятежника. Это было совершенно глупо и необоснованно - фон Таш, хоть и был достаточно активен в качестве организатора всяческих волнений, никаких крупномасштабных операций пока не вел, на рейнских агентов не нападал и не втягивал в свою конспирацию слишком многих жителей островов. Конечно, дипломатическому корпусу вполне могло хватить того, что Вольф мог все это сделать в будущем, или хотя бы того, что он бесследно исчез на службе и оборвал с ними контакт (хоть он и был уверен, что скрывал свою личность достаточно тщательно).
Напряжение росло с каждым днем на корабле, а ситуацию усугубляло упорное молчание незнакомых представителей дипкорпуса, что явились за ним и оповестили, что его ждут в столице. Хотя бы не назвали его по настоящему имени, и Вольф не стал представляться тем самым "мертвым" дипломатом, однако от всего этого легче не становилось. Он-то был уверен, что смог скрыть свои следы и на публике появлялся лишь в облике чудаковатого бродяги, призывающего взять судьбу островов в свои руки. Может его действия кого-то и раздражали, но не настолько же, чтобы вот так вот взять его чуть ли не прямо с улицы и настоятельно пригласить на корабль, плывущий в империю.
Впрочем, хоть такой стресс и напряжение вовсе не были милы Вольфу, он не был испуган. Жаль, конечно, что его собирались казнить не в Паро, на виду у островитян, которые могли бы воодушевиться его примером и загореться пламенем революции. Во всяком случае Вольф хотел верить, что именно так все и произошло бы, хоть и понимал, что на самом деле его смерть вдохновлять особо никого не будет. Он пока не стал достаточно видной фигурой для этого. Что, конечно, делало чести дипкорпусу - положили конец делу до того, как все вышло из под контроля. Это, конечно, если его на самом деле собирались убить, публично или нет. Если же его на самом деле кто-то хотел видеть... нет, об этом фон Таш думать не хотел.
Даже несмотря на столь тяжелые мысли, возвращение в Рейнс оказалось куда более приятным, чем он ожидал. Ностальгия играла не последнюю роль в том, как его тело налилось теплом, когда его нога наконец ступила на землю. С этим городом было связано слишком много хороших воспоминаний, чтобы он не почувствовал хоть толику радости. К тому же, он точно знал, что его брат должен был быть здесь, все еще пытаясь продвинуться по карьерной лестнице дипломатического корпуса. Может ему даже удастся увидеться с ним, прежде чем случится то, что должно случиться.
Вольфу дали возможность немного передохнуть в какой-то гостинице (разумеется, под охраной), принять ванну и одеть нормальную одежду. Даже посоветовали побриться, но фон Таш отказался - немного подстриг, чтобы борода была аккуратной, но начисто бриться он не собирался. А потом его провели в здание дипломатического корпуса. Догадаться, к кому его приведут, было несложно. Доран фон Эйстир, который так давно оказался тем самым человеком, что поддержал его затею и помог исчезнуть, теперь был главой организации. В этом было здоровая доля иронии.
Один из сопроводивших его мужчин постучал в дверь и зашел первый, оставив его наедине со вторым. Казалось, что секунды тянулись на целую вечность, и Вольф чувствовал, как сердце бешено бьет в груди. Он не знал, что будет при встрече с фон Эйстиром - знает ли он уже, с кем имеет дело, и зачем вообще стал требовать, чтобы фон Таша привели к нему?
Дверь открылась, мужчина вышел и велел ему входить внутрь. Глава дипкорпуса хотел поговорить с ним наедине. Вольф послушался.
Он застыл, сердце чуть ли не замерло, и фон Таш на несколько мгновений казалось бы забыл, что следует дышать. Перед ним был совсем не тот человек, которого он ждал увидеть.
- Эльвен..?

+1

3

+soundtrack

Эльвен до сих пор не понимала, каким образом ей удалось выкроить минутку для повышения.
Смещения Бервина эр Рейналлта не ожидали или коротающие года в опиумных застенках безземельные виконты, или улвенские земляки; постановление не заставило себя ждать, так быстро лорд-канцлер ушёл в отставку и так скоро покинула столицу его семья в лице неочаровательной веснушчатой Айрин и скупой на разговоры Бриенн. Сама Эльвен жалости или же сочувствия к канцлеру не испытывала; будучи некогда фигурой легендарной, весомой и творящей историю, он растерял навык разрезания карт на грядущие провинции и умение переговоры не вести, выигрывать. Из жадного до порядка и стабильности зверя, Бервин эр Рейналлт превратился в старого потрёпанного бурого медведя — шкуры таких животных мать Эльвен, Юргена, презирала открыто, разъезжая по гостям и не стесняясь в выражениях. Эльвен казалось, что до сих пор она слышит этот неприятный, полный скрежета, хрипа и безразличия женский голос, объясняющий разницу между выслеживанием готового биться за жизнь гризли и волочащего жалкий образ существования близ ручья полудохлого создания. Перешёптывались, что с возрастом эр Талайт походила на мать всё больше и больше, и застывшая глиняная маска на лице усиливала сходство.
Внутренне Эльвен, конечно же, всё отрицала.

Уход Дорана её не столько поразил, сколько удивил, и решающим фактором выступала здесь непоколебимая, иррациональная уверенность бывшего начальника в том, что правая рука справится с обязанностью головы. Верен, похоже, переживал потерю фон Эйстира хуже и ушёл в запой, но Эльвен его не винила; не каждый день узнаёшь, что придётся тщательно и вдвойне сильнее скрывать жгучую и страстную любовь к вышестоящему по чину. Бедняга Верен, ему был необходим отпуск, но Эльвен ещё не решила, кому же доверить свой бывший кабинет. Она и в новый-то как следует переехать не успела — то приёмы, то встречи, то рукопожатия, то фырканья маркизов. Надо же, благополучием империи займётся женщина, а что же не армию поведёт? Эльвен старалась молчать о планируемой реформе по созданию по женского «летучего эскадрона» наездниц.

Отметили перестановку фигур они с Дораном прекрасно, в компании чего-то янтарного, тёрпкого и желчного. Живот потом болел дня два, но Эльвен подозревала, что от стресса; мечты о дипломатии и путешествиях канули в скверну давно, теперь же предполагаемая и вероятная выездка в Эйверскую Лигу приносила страдания, не радость. Эльвен смутно помнила знаменательный вечер — не спала к их встрече пятеро суток — знала, что рыдала в плечо Дорану, пожимала руку и поясняла кончиком пера, что они друзья и соратники, но теперь — теперь по разные стороны фальшборта. И нельзя дать утонуть друг другу, но и «как раньше» им не могло подойти; Доран теперь кучковался под сенью лепнины тронного зала, выходил призраком и тенью окутывал императорскую семью, а Эльвен была здесь, в просторных комнатах, среди пироских ковров и гравюр от Мины.
Но сетовать на скоротечность жизни оказалось некогда: скандал, связанный с поднятием престижа матриархата в политических структурах гремел в кругах светских, а её сфера, похоже, обзавелась терпением и мозгами. Все знали, сколько работы им предстоит: переворот в Эстанесе, стабилизация иверийского вопроса, в конце концов, похабность Инквизиции и рыжая, вездесущая борода Ингмара Велля, самого любимого человека Эльвен на земле скорбящей — всё требовало внимания, чувства такта и расстановки приоритетов.

Эльвен думалось, что Вольф бы ею гордился.

Этого она Дорану не лепетала, и Верену, во время повторного отмечания повышения, тоже, но догадывалась, что что-то с фон Таушве стало связывать их сильнее. Какой-то секрет. Подобные догадки не были основаны на наблюдениях, фактах или слежке, скорее корнями простирались к столь непризнаваемой и непонятной для Эльвен женской интуиции. Она всерьёз подозревала, что двое из общеимперского свода законов собирались Эльвен выдавать замуж. Желательно, за посла, или казначея. Удобно.
Дискриминаторы, зло думала Эльвен, подправляя причёску у треснувшего, заляпанного паутиной зеркала — первый предмет, который она велела притащить в свою новую обитель, по легенде, принадлежавшего выдающемуся дипломату Кейранду дель Гасту, сыгравшему ключевую роль во время Войны семи королей. Служанку неверно закрутила улитки, вовнутрь, когда Эльвен носила наружу. Сейчас она вообще на серьёзного и строгого главу не походила — истощённое лицо и впалые скулы, глубокие тени под глазами, чуть неряшливый внешний вид, заляпанный лиловыми чернилами бежевый корсет — вечный недосып и вечная бессонница, вечные вызовы и вечные попытки найти оплот. Она уже жалела, что вообще попросила Верена разобраться с подначивателем и волнителем общественного мнения на островах; какие аудиенции и встречи, какие разборки, а как же свидания с Веллем!.. Она так старалась придумать место поромантичнее — подземелья Тверди или сырые подвалы агастианской церкви, сложнейший выбор, и ведь официальное приглашение составлять надо.
Но Серхио Вьер исправно выполнил приказ и привёз того самого паразита. Эльвен даже имени запоминать не стала, паразит он и есть паразит, что с ним цацкаться, прозвище давать, сажать в банку и тёте Талулле в подарок отправлять? Паразитов надо давить.
Особенно в сегодняшних реалиях.

— Пригласите, — расстроенной скрипкой прохрипела Эльвен агенту Реггу, в задумчивости, вдавливая большой палец в ямку на подбородке, оглядывая кабинет. Доран придерживался какого-никакого, но порядка, у неё же царил хаос, свалены были стопки бумаг, расставлены были те самые чернильницы на заказ, под её нужды — большие и глубокие, размером с бокалы, в яшмовой смальте, выложенной подсолнухами. Интересно, подумает ли гость, что явился в кладовку или архив? Неплохой первый вопрос, Эльвен уже решила было начать с него.
Пока не увидела самого гостя.

***

Он изменился не радикально. Постарел, ожидаемо, но окреп в плечах, зарос щетиной. Кое-где, у левого виска, пробивалась редкая седина, и на удивление она шла всё тому же озорному мальчишескому взгляду — ну, девочка, давай, Эли, протяни мне руку, к чёрту этот скучный приём, там есть луга и поля, и торговые союзы позвали нас на пикник, не будь такой серьёзной — и в простой, чуть помятой одежде. Он никогда не любил формальности и сутаж, и рюшечки, предпочитал всё свободное и без крахмала, и Эльвен так отлично помнила и знала, как пахли простыни — ему хотелось знать и чувствовать, что море и сады где-то рядом, а она ненавидела весну. Рождённая в руинах запорошенного инеем замка, Эльвен вообще знала одну ночь, сумерки, холод и одиночество в разветвлённых арках дуба, а потом пришёл Вольф, и она поняла, за что люди любят апрель.

Но он ушёл.

Прямо как Освальд.

Они все уходили.

Но пришёл.

Но умер.

Но стоит перед ней живым, и разговаривает на рейнском, и удивлённо глазами хлопает, и вообще — живой. Тёплый.

Как так?

Почему?

Так не бывает.

Так не должно быть.

Люди просто так не воскрешают. Ни один маг не способен на такое. Ни один чародей. Треклятые малефикары — тоже.

На такие воскрешения способны лишь двуличные, лживые агенты, уходящие в подполье и под прикрытие. Агенты, которым необходимо замести концы.

Агенты, которые оставляют свои тела изуродованными. Агенты, чьи тела не разрешают хоронить в родных землях.

И вот теперь перед ней стоял Вольф.

Эльвен молчала. Регг, взъерошивая пшеничные волосы, в некоей замешке переводил взгляд с главы дипкорпуса, той самой каменной женщин, что не меняет улыбки почти десять лет, на приезжего ворошителя какой-то там грязи островов. И не знал, что делать дальше. То есть, саму Эльвен-то он знал и прекрасно, ещё с тех пор, как эр Талайт вытащила его из казарм и предложила второй шанс, вырастила из щуплого крысёныша в значимого и важного ассистента, и это Регга и пугало — собранная, непоколебимая, уверенная и холодная Эльвен эр Талайт, баронетта Годдеу и вдовствующая виконтесса Таш, не застывала так никогда, действовала и строила планы.
Казалось, под стрекотню цикад и игру в пятнашки солнца застыл и мир в помещении, остановилось время, и песочные часы застыли — ничего не происходило. Эльвен продолжала выпрямлять спину статуей вполоборота, не проронила ни слова, не сглатывала и не моргала. И этот, как же его там, стоял и молчал, и Регг не знал, куда ему деваться.
Скоро понял.

Поначалу он не догадался — представить не мог, что эр Талайт на такое способна — но летящую яшмовую чернильницу заметил сразу. И вскриком приказал мужчине лечь на пол. Но с Эльвен творилось что-то неладное, будто бы в неё вселился демон: она кричала, хватала предметы со стола, бросала в человека с островов, рвала волосы и металась из угла в угол. Когда около уха Регга разбилась литровая бутылка спиртного и поползла жижей по богато вытканному ковру с эпизодами Великого плавания, он понял — пора уходить. Но Эльвен бросилась на человека, и Регг аж присвистнул — неужто собралась выцарапать глаза?!
— Да уходите уже, что вы стоите, она не в себе! Нужен врач! Позовите врача! — рослый Регг, выше двух метров, в железных тисках сдерживал новую главу дипломатического корпуса, пока тот выкрикивал ругательства, ему в казармах и не слыханные. Эльвен пиналась, вырывалась, корябалась, пыталась свалить шкаф, и Реггу пришлось оторвать её от земли, крутить в вальсе — лишь бы дрыгалась дальше, лишь бы больше вреда не нанесла. Истерика продолжалась четверть часа — Регг после эр Талайт отпустил и не поверил глазам своим; впервые за все эти года Эльвен сползла по стенке, спрятала лицо в ладонях и затряслась в рыданиях. Настоящих. Непридуманных. Сидела, обхватив коленки, и рыдала навзрыд.

Регг вышел из кабинета тихо, прикрыв дверь, и в состоянии полнейшего шока взглянул на пришельца: таки Эльвен успела оставить царапину на щеке, до крови, и осколки отлетели, и, вроде бы, жестяное блюдце оставило синяк.
— Я знаю её восемь лет, — наконец, перекатав вопрос по языку, решился Регг, — восемь лет. И это — не госпожа Эльвен. Или её заразила какая малефичка, или... Вы кто вообще? Её Милость знает вас?
За угловатым окном во всю стену начали сгущаться тучи — свежий июльский день портился, и солнце спряталось в подёрнутых гарью облаках.

Отредактировано Эльвен эр Талайт (01-01-2018 18:20:17)

+4

4

Они стояли молча. Оба супруга, застывшие, с одинаково ошеломленными взглядами уставившись друг на друга. Вольф чувствовал каждый удар сердца, будто изнутри кто-то бил его кулаком, пытаясь проломить грудь. В голове бушевала буря эмоций, дикая смесь которых готова была взорваться, как фланнский порошок при подрыве вражеских укреплений. Замешательство, страх, непонятная радость при виде жены, но что самое главное вина - вина, которую он столько лет прятал где-то в глубине души, оправдывая свой поступок тем, что это было ради её же блага, ведь Эльвен никогда не любила его, как мужа, и его исчезновение не должно было поколебать такую стойкую женщину. Вина, что давила на него изнутри, шепча в мыслях: "Ты оставил её одну...". Мысли, от которых он отвлекал себя политическими игрищами, новыми знакомствами, ненавистью к завоевателям родных островов. Но ведь знал, что прятаться до конца не удастся?
Вольф никогда не считал себя трусом, но именно сейчас ему хотелось просто бежать. Выскочить за дверь и бегом добраться до доков, сесть на тот же самый треклятый корабль и плыть назад, туда, где он мог и дальше притворяться, что делал благое дело, несмотря на то, что всем нутром чувствовал, что совершил ошибку тогда, так давно, когда решил пойти на ложь, что не могла не изменить жизнь его жены. Но ноги отказывались подчиняться, и фон Таш не мог даже виновато опустить глаза, все еще вцепившись взглядом в женщину, которая успела стать ему родной душой.
А Эльвен была красива. Все еще красива, как в самый первый день, когда он впервые узрел её в императорском дворце. Нет, красивее - красота эта была куда более зрелой. Даже сейчас, в этой ситуации, Вольф не мог этого не заметить. А ведь совсем недавно он даже затруднялся вспомнить, как выглядело её лицо.
"Я должен что-то сказать". Но он не мог.
Шевельнуться заставило его полетевшая совершенно внезапно чернильница. Вернее, даже не так - шевельнуться его заставил тот самый мужчина, что привел его сюда, и о существовании которого Вольф забыл совершенно, пока смотрел на Эльвен. Именно он потянул его вниз, уворачиваться от летящего в него снаряда. За ним последовало еще что-то, а потом еще - Эльвен впала в ярость, по сравнению с которой даже шторм на море мог показаться приятным бризом. Она металась по кабинету, находя все больше новых предметов для кидания в воскресшего супруга, начиная от чернильниц и заканчивая стаканами. Когда же бутылка чудом пролетела мимо головы Вольфа, не задев его лицо, Эльвен изменила тактику и перешла на прямую атаку.
Вольф не стал уворачиваться, не стал отступать - у Эльвен было полное право делать с ним все, что захочется. Другой бы сказал, что женщина впала в истерику, но фон Ташу ситуация казалась совсем иначе: эта была более чем оправданная реакция на произошедшее. По правде говоря, это было куда лучше и так затянувшегося молчания, что, как оказалось, было лишь затишьем перед бурей. Он даже и не знал, что делать, если бы Эльвен не среагировала таким образом. Не то чтобы жена была склонна к драматизму, скорее наоборот, но сейчас он её ни в чем не винил. Он это заслужил.
Работник дипломатического корпуса, что сопровождал его, однако, решил встать на пути справедливости и принялся сдерживать Эльвен, хотя фон Таш прекрасно видел, что даже при том, что он имел дело с женщиной, стоило это ему героических усилий. Первым инстинктом Вольфа, увидел жену в тисках другого мужчины, было заехать ему по лицу кулаком, но вместо того он послушался и вышел из кабинета, чувствуя себя самым подлым трусом во всем мире. Вышел и закрыл за собой дверь.
Звать никакого врача он не стал, а вместо того, прислонившись спиной к двери, слушал, как Эльвен продолжает бороться. Борьба это продолжалась добрую четверть часа, после чего вместо звуков борьбы Вольф кажется впервые за всё их знакомство услышал, как его жена рыдает. По-настоящему рыдает.
Дверь открылась, и показалось лицо работника дипкорпуса. Этот огромный мужчина сейчас был залит потом, будто все это время боролся с самым настоящим быком, а на лице можно было увидеть одно лишь ошеломление. Видимо Вольф был не единственным, кто такой Эльвен видел впервые.
- Знает, - ответил фон Таш на вопрос мужчины, а затем, наконец решив, что хватить вести себя, как трус, добавил:
- Дайте нам поговорить. Наедине, - не дожидаясь ответа, он он протиснулся через дверь и захлопнул её в лицо Регга.
При виде Эльвен, обнявшей колени у стены и рыдавшей, как никогда прежде, он снова застыл. Потребовалось несколько мгновений, чтобы он заставил себя идти вперед. Опуститься на колени перед женой. Посмотреть ей в лицо.
- Эльвен, я... прости, я... прости, - он был готов к тому, что Эльвен снова попытается ударить его, выцарапать глаза, влепить пощечину - ему было все равно. Он просто крепко обнял жену, продолжая шептать "прости" раз за разом.

Отредактировано Вольф фон Таш (10-12-2017 11:29:30)

+1

5

+soundtrack

Ещё несколько минут назад Эльвен знала об окружающем её мире и политической ситуации в Империи решительно всё. Каких-то жалких полчаса вспять она с вызубренной, отполированной годами службы точностью могла разъяснить, почему наёмники в армии необходимы и в чём разница между гуманностью и гуманизмом, где грань между альтруистичностью и личностной жаждой самоудовлетворительной выгоды. Могла по пунктам расписать, зачем повысили налоги на экспорт виноградных лоз с Паро и какие конкретно ограничения ждут винные королевства Иверии в ближайшие четыре месяца. Эльвен в принципе решительно всё о жизни знала, особенно о мнительности и иллюзорности пресловутых чёрных и белых полос, света и тьмы, но были и непоколебимые истины. Одна из них заключалась в том, что мёртвое всегда оставалось мёртвым, парочка других относилась к Инквизиции.

И это никак не объясняло живого Вольфа фон Таша, бесстыдно, беззазорно, неприлично лапающего её за плечи, талию и плечи.
— Отойди, — хрипела Эльвен, — отойди от меня.
И делала противоположное: оледеневшими, закаменевшими пальцами цеплялась за какую-то мерзкую, неприятно пахнущую рубашку, дотрагивалась подушечками пальцев до ёршика бороды, утыкалась носом в плечо. Брала его за запястье — отсчитать пульс. Вдруг какой бешенный, сбрендивший некромант поднял труп? Эльвен искала самые фантастические, нереалистичные объяснения встрече, перебирала самые отвратительные, мерзкие ругательства, которыми могла бы обозвать Вольфа. Заросшие долгими одинокими ночами и неприкаянным смирением раны открылись, гной полез наружу. Эльвен боялась признаться себе в самой очевидной, логичной вещи — всё было спланировано, подстроено заранее, и Вольф преспокойно жил все эти годы без неё. Тихонечко расписывал революционные памфлеты, пропагандировал принцип общего имущества, отмену дворянских титулов, какие ещё глупости у него в голове бродили — просто её он бросил. Оставил и ушёл, как когда-то ушёл Освальд, как все они уходили и не возвращались никогда, а теперь прижимался горячими, потрескавшимися губами — на островах такой ветер стоял всегда, ужасный — и Эльвен было всё равно. И на обиду, и на злость, и на ярость — Вольф всегда умел удерживать её, был опорой, фундаментом, пускай со стороны выглядело наоборот. Выбитая почти десять лет тому назад почва из-под ног возвращалась, и ещё до продолжения разговора Эльвен знала: она мужа, бывшего, не простит. Никогда не простит.
И всех, кто так или иначе был причастен к его исчезновению, скрывал от неё правду — тоже.
 
Но у них был этот момент, один-единственный, урванный и ненастоящий, пропитанный ложью и повисшими в воздухе невыговоренными уродливыми словами, никчёмными объяснениями (хоть метай фланнский бисер перед свиньями), безликими угрозами и истёкшими в своей ярости обвинениями. Утекла вода, прошла война, назревала новая, и были только они двое.
Эльвен устроилась поудобнее, так, чтобы обхватить Вольфа, царапнуть по боку, задеть — не смогла. Улитки давно раскрутились, и в пыльном, разбитом зеркале отражались и они сами — разделённые, чужие и далёкие, кривые и искажённые.
Вольф всегда пах приятно, травою, сейчас тоже. Эльвен его ненавидела тогда, возненавидела снова.
— Кто знал? — наконец, прохрипела она, откидывая голову назад, не по этикету шмыгая носом, вбирая в себя воздух, — фон Эйстир? Фон Таушве? Какой-то дипломатишка? Кто из всех этих трусливых лизоблюдов знал?
О, она уже представляла во всех красках, как подбрасывала в руке чернильницу и забивала фон Эйстира до крысиных писков и мольб. Так он отплатил ей за их дружбу, за её доверие, так он выкорчевал ей душу, плюнул в лицо. Так фон Таушве о ней размышлял — как о провинциальной девке, о бедненькой вдовушке, обиженной жизнью.
Ничего, и Верену когда-то предстояло в Тверди оказаться по ту сторону стола.

Супруги, раз Вольф жив, об этом знает не только она. Раз узнала она — узнают и другие. Подумать только, красота какая! Эр Талайт в союзе с революционером. Прелестно. Нос защекотало солнце, Эльвен чихнула четыре раза, размазала дорожки слёз по щекам, настойчиво убрала лапы Вольфа с шеи и встала, обернулась спиной, скрестила на груди руки. Она смотрела через витраж на столицу — на резные арочки Нейского дворца, на игривое, полное недавних горестных воспоминаний Рокское море, на пушистую желтковую амброзию и рубиново-кровавые кусты гвоздики, на раскидистые грушёвые деревья, на прогуливающиеся по каменным дорожкам под ручку пары и кружевные зонтики.
— Раз ты вернулся из мёртвых, — растягивая слова, подбирая обороты понейтральнее, Эльвен заставляла себя разговаривать, и каждый звук причинял ей физическую боль, — необходимо обратиться к экзарху и церкви в целом. Признать наш брак недействительным. А теперь — будь так любезен, выметайся из моего кабинета. С тобой поговорит... кто-нибудь другой. Регг, пожалуй.
Цикады, пели цикады. Болела голова. В голове Эльвен поставила галочку напротив пункта «истребить всех цикад и обратиться к чародеям, чтоб ни одной мошки в садах под дипкорпусом не осталось».

О, Супруги. Эльвен всё ещё любила его, любила ужасно — знала, проверила и свой пульс.

Отредактировано Эльвен эр Талайт (01-01-2018 18:53:21)

+1


Вы здесь » Рейнс: Новая империя » Несыгранное » Вы ненавидите меня так страстно, в полшаге стоя от любви


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно © 2007–2017 «QuadroSystems» LLC