Рейнс: Новая империя

Объявление

В игре — июль 1558 года

После неожиданной кончины Верховного Триарха Эйверской Лиги и убийства императора Эстанеса в Рокском море снова неспокойно — страны замерли на грани новой масштабной войны. Рейнская империя захвачена внутренними проблемами: политическими и магическими, на Севере по-прежнему сеидхе ведут войну со своим древним врагом, и в этой войне люди страдают больше всех.
Азалийские острова тревожно ждут нападения со стороны Эстанеса, в то время как все остальные еще только решают, вмешиваться им или нет. В общем, все очень плохо.

избранная цитата

"Забавно, даже магистр академии для сеидхе - все тот же дикарь, но с кремнем и огнивом, от которого может выгореть даже самый древний и мудрый лес. И вот я себя спрашиваю иногда, а есть ли сила, которая так же думает о сеидхе? Снисходительно смотрит на них и опасается, как бы они, неразумные, чего-то не натворили.

Эйрон фон Ревейн, "Сиды открыты, но сиды ушли"

разыскиваются

Бастиан фон Фробург

виконт, наследник и любимый сын

Риванон Бернез

дилвейнский дипломат

Риэйв фэр Ливеар

чародейка-сеидхе

Глен де Иден

лигийский дипломат

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Рейнс: Новая империя » Отыгранное » И явь, и сны, и смерть — волна вослед волне


И явь, и сны, и смерть — волна вослед волне

Сообщений 1 страница 15 из 15

1

Время: июль 1558 года, глухая ночь
Место: столичный дом лорда-канцлера
Погода: ясно, яркая луна
Участники: отец и дочь
Описание:
И это снилось мне, и это снится мне,
И это мне еще когда-нибудь приснится,
И повторится все, и все довоплотится,
И вам приснится всё, что видел я во сне.

+1

2

На небе звезд — бесчисленное множество. Ярких, россыпями и горстями на темном небосводе, где не видно луны. Ее нет сегодня — и он видел, как живая тьма проглотила ее, распахнутой пастью, усеянной острыми зубами, заглотила и сожрала свет, теперь протягивала туманные плети рук к звездам, когтями сдирая их с небосвода... они падают, падают, падают на землю огнем, холод обращая в огонь, и он знает, что случится в следующий миг.
Знает, но не увидит.
Он всегда знает, что случится потом, и до мелочей помнит собственные сны, которые хотел бы забыть. Плавая на границе сна и яви, когда солнце утра стучится в окно и лучами раздвигает тяжелый полог кровати, где душное марево кошмара оседает слишком медленно, не желает отпускать так легко. Сейчас была глухая ночь, и яркая луна билась светом в щель между двух тяжелых пологов, словно силилась сказать, что это был всего лишь дурной сон, но Доран знает, что это не просто сон, не просто кошмар, который рождается от усталости или переживаний. Он долго смотрит на ночное светило, что заглядывает к нему прямо окно, огромное сегодня, полное и цельное, так что видно каждый нанесенный ей шрам — следы злой магии Агреса, как учит церковь, память о довременной войне трех богов, когда Третий силился уничтожить любой свет в этом мире. Сиды же учили, что луна — скорлупа яйца, из которого родились когда-то на свет драконы, и пятна на ее поверхности это следы трещин, пробоин, что появились, когда богиня Дана выпустила их на волю.
Правда, наверное, выглядит совсем по-другому. И тьма глотает в его сне луну совсем не потому, что с ней связана какая-то старая легенда.
Их в последнее время слишком много вокруг.
Он силится уснуть снова, получается далеко не с первого раза. Ночи без снов стали редкостью, и Доран даже и не ждет, что в этот раз его минует очередной кошмар — он не помнит, когда последний раз ему снилось что-то приятное или не снилось ничего. Он ждет повторения, звездного неба и луны, проваливающейся в бездонную глотку тьмы, но сон меняется на этот раз, меняется кардинально.
Здесь он уже был, кажется. Это выглядит как продолжение одного из прошлых снов, который никак не мог закончиться, потому что он просыпался всякий раз, вскакивал во сне и не мог увидеть финал, хотя знал его.
В этот раз сон начался с конца как будто — вокруг был горящий город, и очертания охваченных огнем зданий и башен были знакомы до боли, узнаваемы легко. Черно и темно было вокруг, но на горизонте сияло ослепительно голубое зарево, нездоровой зеленью окрашивающее небеса, и изможденное лицо черноволосого человека смотрело на него в упор — хотя он знал, что разделяют их мили. Холодом тянуло оттуда, холодом и сыростью могилы.
Все станет холодом.
Он не знал, откуда этот голос и кто говорит эти слова, губы человека оставались недвижимы. А глаза смотрели зияющей пустотой.

+1

3

Эйлис не высыпается уже… сколько? Неделю? Две? Месяц?
Месяц.
С тех пор, как она приезжает в Рейнс, спокойный сон не приходит ни разу — она не помнит свои сны, но знает, что всегда пытается от чего-то — кого-то — убежать. Пытается — и не может, и просыпается оттого, что из-под ног пропадает опора, что под ногами оказывается пропасть, а за спиной, почти на горле, сцепляются чьи-то руки. Пальцы. Когти.
Но остается только ощущение — смутное, неясное, оседает мурашками по коже.
Либо так — либо не запоминает вовсе.
Лучше, конечно, второе — тогда ложиться в постель и закрывать глаза намного спокойнее и проще.
Эйлис не помнит свои сны, когда просыпается — но теперь, сейчас, она знает: это не те образы, что приходили к ней прежде.
Глухое небо, на которое Двое вылили бочку чернил, озарено всполохами огня и разрывается искрами. Башни — город башен, и Эйлис кажется, что здесь должны быть близко берега, берега, омытые слезами и кровью, — полыхают, взмывают все выше и выше, словно стремятся проткнуть небосвод.
И по горизонту разливается слепящая глаза зелень — Эйлис помнит, как однажды на ярмарке какой-то магик показывал фокусы, и не красный, не оранжевый огонь разрезал вечерние сумерки, а зеленый, ядовитый, холодный.
Тогда это было красиво, но теперь — теперь это страшно.
И еще страшнее становится, когда она понимает, почему лицо человека, освещенное этим дальним огнем и всполохами горящих башен, так знакомо.
Знакомо. Близко.
Эйлис видит отца — и тянется к нему, тянет руки, зовет, пытаясь бежать к нему, но ноги только увязают в грязи, в грязи их пепла и крови.

+1

4

Он не узнает этот кошмар - раньше его не было. Другое снилось прежде, не менее тревожное: кровь снилась, прах и пепел на земле, распятые на крестах люди и люди, охваченные огнем, в немом крике рвущие рты - сегодня нет вокруг никого. Пустота и тишина лишь только, обнимающие мир, и только нарастает и нарастает тревожный гул с севера - откуда-то он точно знает, что север именно в той стороне, хотя солнца на дымном небе не видно, как не различить и горизонта, размытого, нечёткого, смазанного маревом поднимающегося пожара.
И руки в крови. Его руки. Он смотрит на них и пытается понять, когда и кого он убил - он откуда-то точно знает, что он кого-то убил, но вспомнить не может. Пеплом вымазано лицо, на губах он чувствует горький привкус пожара.
Чей-то взгляд бьет между лопаток, ввинчивается в позвоночник — он оборачивается, но откуда-то знает, что — кого — увидит. Порыв горячего ветра, несущего на крыльях прах, налетает с такой силой, что почти сбивает с ног, но он все равно бросается к дочери, хватает ее за руки и выдергивает из глинистой жижи, в которую утекает под их ногами земля — на глазах превращается в красновато-бурую жидкость, в грязный поток крови, перемолотых костей, жженой земли и раскрошенного камня, эта река поднимается, пока они выбираются прочь, карабкаются на уцелевший скелет какого-то знания с покосившимся, почти упавшим вниз флюгером, и он узнает флюгер рейнской ратуши, старого веселого лучника. И руки у него по-прежнему в крови.
Они молчат — нечего говорит, но кажется, что чувствуют мысли друг друга. Эйлис ему тоже снится, но от этого не менее страшно, и он крепко держит дочь за плечи, прижимает к себе и опасается выпустить из скользких от крови рук, дать отойти хоть на шаг. Все кажется, что тогда она упадет и пропадет. Часть его помнит, что это сон, а другая часть силится понять, что происходит вокруг и что случилось с миром, который они знали.
— Я убил их всех, — говорит он неожиданно, медленно отодвигается от Эйлис и смотрит ей в лицо, как будто не узнавая. Резко, зло толкает от себя, вниз, туда, где мир уже горит — и просыпается, не успев увидеть, как она падает.
...Доран снова проснулся резко, вывалился из жуткого сна, заходясь удушливым сухим кашлем. Не хватало воздуха, не удавалось вдохнуть как следует, и он пытался выровнять дыхание, изогнувшись на постели и лбом прижимаясь к прохладным простыням. Полушка давно валяется на полу, сброшенная во сне. Сбиты покрывало и вся постель, и болит в груди, словно яд вернулся к нему снова.

+1

5

Он ловит ее, обнимает за плечи, держит — и Эйлис становится спокойнее. Она больше не тонет в грязи из крови и пепла, земля не ускользает из-под ног. Она не боится упасть — и жмется теснее, ближе, держится за отца, вцепившись пальцами в его плечи, боится не упасть — но отпустить.
Но он держит, обнимает, прижимает к себе — и Эйлис удается успокоить дыхание, пока мир вокруг них рушится и плачет огнем, разрываясь на тысячи искр и хлопьев пепла. Растекаясь под ногами жидким, темным, страшным огнем, тем огнем, что замешан на крови.
Эйлис почти не слышит, что он говорит, не понимает — только вскидывает голову, когда наконец слышит, но все еще не вникает, не может понять.
Он говорит — а потом отталкивает, толкает, сталкивает в пропасть, и земля уходит из-под ног, она летит, летит, полет превращается в падение, а искры света, бьющиеся наверху, гаснут, словно им не хватает воздуха.
Эйлис не хватает воздуха тоже — она силится закричать, кричит, но не слышит своего голоса, совсем немного —
…и просыпается от своего крика.
Садится в постели резко, словно кто-то толкает в спину, и закрывает лицо руками, испуганно отдергивает их, чувствуя на коже влагу — в ее сне руки отца в крови, она боится, что и сейчас увидит кровь, но это только слезы, только вода.
Вода.
Эйлис тихо выдохнула, закрывая лицо руками, и всхлипнула — всхлипнула снова, зло стерла слезы, не в силах унять дрожь и успокоить дыхание.
Не получалось.
В мыслях все еще стояло лицо отца — злое, незнакомое, его слова звоном раздавались в ушах, и успокоиться не получалось.
Дрожь отдавалась даже в кончиках пальцев — и Эйлис сдалась. Стянула с постели теплый плед, кутаясь в него поверх ночной рубашки, и осторожно вышла в коридор. Кажется, она помнила, где спальня отца.

+1

6

Он думал, что задохнется. Что не удастся вдохнуть, но постепенно сердце успокоилось в груди, выровнялось дыхание и он смог подняться с постели, сесть и откинуться на подушки, вытирая со лба холодный пот. Он боялся закрыть глаза и снова увидеть то, что видел, пугающую картину умирающего мира и того, как падает с обрыва в огонь Эйлис.
Он сам ее туда толкнул. И дрожали все еще руки — он поднимает их и смотрит в потаенном страхе увидеть на них кровь, но в полумраке полога ложился рассеянный лунный свет, выхватывая из темноты его ладони, чистые, без каких-либо следов. Они крупно дрожали, крупно вздрагивали плечи и скользкий, мерзкий холод полз вниз по влажной спине, пробираясь под ребра к сердцу, схваченному опадающей тревогой — Доран пытался не думать об этом сне, постараться забыть его, как все предыдущие, но не выходило. В прошлые разы не мелькали в них знакомые лица, далекие и близкие, не появлялись там те, кого он ненавидит, или те, кого он любит. Сегодня что-то изменилось, резко, что-то привело к нему в сон образ дочери, которую он почему-то убивает собственными руками... эта мысль бьется в висок истерической болью, и Доран устало прижимает пальцы к глазам, до боли, пока не побежали в темноте век красные и белые точки, пока не заломило в висках с новой силой, растер переносицу и надбровные дуги. Эти нехитрые действия раньше помогали прийти в себя, но сейчас тяжелая пелена спадала неохотно, неохотно его отпускали цепкие объятья сна. Казалось, что он все еще чувствует на губах вкус пепла и крови.
Он был так поглощен этим, что не услышал шагов. Как скрипнула дверь едва слышно, и насторожился только тогда, когда явно ощутил чье-то присутствие. Взгляд сосредоточился на двери в переднюю, и Доран внимательно ждал, кто бы это мог быть. Не так велик был выбор. Возможно, кто-то слышал, как он кричал? Возможно, кто-то пришел осведомиться, все ли у него в порядке?
Доран вздрогнул, когда увидел в дверях Эйлис, похожую на призрак в белом лунном свете, падавшем через распахнутое настежь окно. Ночь была теплой, но он не мог согреться. Не могла и она, кутаясь в покрывало, словно за окном была зима.
— Ты чего не спишь? — вышло шепотом, почти неслышно. Доран встал в постели, босиком подошел к ней и опустился на колено, огладил ее плечи и взял за руки — холодные.
Может, она слышала его крик?
— Мне снился дурной сон, — как будто извиняясь, он улыбнулся слабо, погладил пальцами ее руки. — Ничего страшного. Тебя проводить?

+1

7

Отец обнял ее — спокойно, без отчаяния и страха, совсем не так, как это было во сне, и внутри словно что-то надломилось. Эйлис тихо всхлипнула, стерла снова навернувшиеся слезы, прижалась к отцу, опускаясь рядом с ним на колени — вжалась в плечо, пряча заплаканное лицо, прерывисто выдохнула.
— Мне… мне тоже снился дурной сон. Там… там было много огня и крови, и горящие башни, — это слишком сильно напоминало Иверию, слишком сильно напоминало прошлое — то, о чем она не хотела бы вспоминать, пусть даже это и было трусливо, жалко. В Иверии тоже был огонь, была кровь, были потери. — И ты. Я… — Эйлис сбилась, подняла на него взгляд, прижимаясь ближе. Потерянно посмотрела. — Я разбудила тебя?
Осторожно коснулась его лица — скулы, щеки, — неловко обняла за шею, утыкаясь обратно.
— Там была пропасть. И… ты… ты столкнул меня туда.
Несмотря на сон, несмотря на то, что было в нем, на страх, сейчас она не чувствовала страха, ведь сны — это блажь, это игра воображения и не более, это только сны, а папа — вот он, рядом, у него теплые руки и сильные плечи, и рядом с ним спокойно. Надежно.
— Ты… ты ведь не считаешь меня… обузой?
Сны — это только сны, но иногда в них приходит то, что боишься сказать себе при свете дня.

+1

8

Он похолодел, когда она рассказала о своем сне. Такого не бывает. Не снятся людям одинаковые сны, похожие как две капли воды, где все детали совпадают, взывающие к разделенным страхам, потаенным, которые они силятся скрыть даже от себя. Доран крепче обнял ее, потому что ничего больше не мог сказать — не рассказывать же ей, что им снилось одно и то же. Что по неясному стечению обстоятельств они оказались во снах друг друга, и в этом сне ожило все то, что их терзало тайком. Он вдрогнул от ее вопроса. Логичного, правильного вопроса, который только и мог возникнуть у нее после увиденного... и у него самого, после пережитого.
Показалось, что он молчал слишком долго. Каких-то два удара сердца.
— Нет, — он взял ее лицо в ладони, большим пальцем стирая одинокую слезу, скатившуюся по щеке. В его глазах был, наверное, неподдельный страх: страх того, что он сделал во сне, страх того, что она ему не поверит. — Нет, пожалуйста, никогда так не думай.
Тогда почему ты сделал это?
Это сон, просто сон, не более того. Гротеск, преломленный усталостью опыт последнего времени, все пережитое, которого слишком много и с которым
сложно свыкнуться.
Ты знаешь, что это не просто сон. Знаешь, Доран фон Эйстир.
— Мне снилось то же самое, — тихо сказал он, глядя Эйлис в лицо. Он не хотел сперва, но первое намерение переменилось, как только он услышал про то, что она видела. Про падение.
— Совсем то же самое. И то, что я тебя... толкнул, тоже. Я не знаю, как такое возможно. Наверное, люди иногда видят одинаковые сны, когда люди тревожатся об одном и то же. Одного и того же боятся. Я боюсь за тебя. ЧТо ты из-за меня пострадаешь.
Он только так мог объяснить свои действия во сне. Руки в крови — канцлер всегда под прицелом, и те, кто рядом с ним, — тоже.

+1

9

Эйлис вздрогнула, когда отец обхватил ее лицо ладонями, на мгновение зажмурилась — и тут же, устыдившись этого порыва, открыла глаза, поднимая на него взгляд. Неловко, скомкано накрыла его руки своими, прижалась крепче к ним, снова закрывая глаза — но теперь не от испуга, не от страха; плечи ощутимо расслабились — и она снова уткнулась лицом ему в грудь. Шмыгнула носом.
— Разве… разве так может быть? Что один сон… на двоих, — Эйлис прерывисто выдохнула, чувствуя, что, несмотря на видимое спокойствие, ее все еще немного потрясывает, и, помедлив, осторожно набросила на плечо отца край пледа. Его руки были теплее, чем ее, но все равно холодные. — Там… твои руки были в крови. И… ты говорил, что, что убил — убил всех. Почему… почему? Кого?
Она сомневалась, что эти вопросы стоит задавать, сомневалась, что хочет услышать ответы, но слова — не птицы, их не поймаешь и не вернешь в клетку мыслей, раз позволив им сорваться.
— Я боюсь… боюсь, что подведу тебя. Что… сделаю что-нибудь, за что тебе будет стыдно, — сглотнув, подняла взгляд, заглядывая ему в глаза, зябко поежилась, сжалась — на полу было достаточно прохладно. — Что ты… разочаруешься во мне. И пожалеешь, что забрал с собой. Я… мне так страшно, что я разочарую тебя. Папа, — всхлипнула снова, чувствуя, как опять наворачиваются слезы, и зло стерла их со щек. — Я не хочу тебя подвести. Или что-то испортить.

+1

10

Ее было не остановить, он и не решался. Рано или поздно наступил бы момент, когда они начали бы поднимать болезненные темы, неудобные вопросы были бы заданы, чтобы остаться без ответов — Доран молча слушал ее, прижимаясь щекой к растрепанным волосам, укачивал в руках как маленького ребенка, которым она и была. Снаружи, внешне, а то, что внутри... после всего, что ей пришлось пережить в том числе и по его вине, он старался не думать о том. Но теперь увидел собственными глазами... чей это был сон? Его или ее? Чьих страхов и сомнений там было больше?
— Я не знаю. Я не знаю, — он мог только это повторять в ответ на ее вопросы о том, что такое он говорил во сне и о ком. Он и правда не знал, и даже предполагать было страшно — у него теперь есть власть, ограниченная только приказами императора, и эта власть дает могущество и силу вершить чужие судьбы, править чужими жизнями, и чужой смертью тоже.
Он прикрыл глаза, и перед внутренним взором на мгновение мелькнула огненная пропасть, куда она падала по его вине. А потом почувствовал, как она ежится у него  в руках от ночной прохлады, кутается в покрывало, служившее накидкой, но босые ноги щекотал полуночный сквозняк, заставлял дрожать.
— Ты замерзла. Пойдем, — он поднял ее на руки и отнес в кровать, укутывая ноги и плечи в одеяло. Помолчали. Доран не сразу заговорил, некоторое время только молча сидел на краю кровати, поглаживая ее руку, безвольно лежавшую поверх покрывала.
— Все будет хорошо. Ты не можешь меня подвести, ты храбрая и смелая, как твоя тетя, рассудительная, как твой дядя. Однажды я вас познакомлю. Добрая, как твоя бабушка, мудрая, как твой дедушка Давен. Ты моя дочь, я никогда в тебе не разочаруюсь.
Он улыбнулся ободряюще, надеясь, что сумеет развеять ее тревогу, хотя понимал, что это сложно. Когда-то и он думал о том же, что не оправдал ожидания отца, который видел его на своем месте в Эмайн Арде, наместником земель, котооые, по его мнению, принадлежат сеидхе, а люди там лишь временно. Но это прошло. Как проходит все на свете.

+1

11

Страхи отступали так же быстро, как появлялись. Отец говорил спокойно, уверено, и в его руках было очень надежно и тоже очень, очень спокойно. Хорошо. Эйлис обняла его за шею, прикрывая глаза, и когда он опустил ее на кровать, отпустила не сразу. Закуталась в одеяло, и прижалась снова, садясь в постели, уткнулась лицом в плечо.
Снова накинула ему на колени край одеяла, потрогала его руки — все еще теплее, чем ее, но все еще холодные.
— Ты холодный. Ты… когда я буду делать что-то не так — ты ведь скажешь об этом? Чтобы… я могла исправиться? — Эйлис закусила губу, глядя на него внимательно и немного даже выжидающе, сжала его руку своими. — Я хочу… чтобы ты гордился мною. Чтобы никогда не жалел о том, что забрал меня с собой. Я сделаю для этого все-все-все, что только можно. Что я смогу. И немного больше.
Шмыгнула носом снова — так всегда бывает после того, как поплачешь, — неловко потерла щеку.
— А ты… тебе часто снится… такое?

+1

12

— В последнее время постоянно.
Это прозвучало напряженнее, чем он бы хотел. Он не хотел дать ей понять, что ему страшно — в глазах Эйлис хотелось остаться сильным, спокойным и уверенным в себе, но было, пожалуй, поздно. Она всяким его уже видела, и разве что умирающим, лишенным силы к жизни и почти ушедшим за грань еще нет, не довелось тогда, в Иверии. Зато она видела его сон, ночной кошмар, в котором отчетливо читался и ощущался его страх, испуг, граничащий с настоящей паникой, когда он в ужасе и непонимании смотрел на свои руки — теперь она сжимала их холодными пальцами, то ли пытаясь согреться сама, то ли пытаясь их отогреть.
— Раньше я даже не запоминал их, — он чуть улыбнулся. То, что он не запоминал сны, Доран всегда считал большой удачей — утром его не душил тяжелый дух кошмаров, не обволакивал сладкой пеленой флер туманныъ грез. Это помогало держаться за реальный мир, за явь, где все в твоих силах.
Таким беспомощным, как в этих снах, он никогда себя не чувствовал. Не владел собой, и когда толкал в пропасть собственную дочь, знал, что это не он был.
Не мог быть.
— А теперь и помню, и забыть не могу, и вижу постоянно что-то тревожное, — он обнял ее за плечи одной рукой, поправил одеяло. — Наверное, это все из-за Иверии. Новой должности, — он подумал пару мгновений, только потом спросил, — ты тоже плохо спишь?
Доран не знал, откуда у него возникло это подозрение, потому что Эйлис никогда не жаловалась. Но вид у нее утром всегда был уставший, и вот теперь ей тоже приснился кошмар, один в один, как у него.

+1

13

— Да. Где-то… месяц? Наверное, так, — Эйлис прижалась к его плечу, отпуская руки и неловко обнимая, шумно выдохнула. В голосе еще дрожали невыплаканные слезы, но теперь было намного легче. Намного. — Наверное, это тоже из-за того… что было. Там. В Иверии.
В Иверии была смерть Адели, которая умерла буквально на ее глазах, и Тео, который тоже умер там же; в Иверии было расставание с теми, кого прежде она считала семьей — и продолжала считать и теперь, но не знала, а что думает об этом сам Вико; в Иверии было много всего — и отец тоже был там.
Сейчас отец говорил, чтобы она никогда не считала себя обузой для него; он говорил — и она ему верила, не могла не верить.
Как тому — сейчас — единственному человеку, на которого можно было смотреть, которого можно было слушать, чтобы понять, что делать и куда идти. Словно маяк — и Эйлис доверяла ему безоговорочно, даже если прежде сомневалась в чем-то.
Она спрашивала — он отвечал, и у нее не было причин ему не верить.
Она не могла ему не верить.
— Я не хочу, чтобы тебе такое снилось, — Эйлис аккуратно коснулась его лица, снова уткнулась в плечо. Выдохнула шумно. — С этим… с этим можно что-то сделать? Такие сны… от них ведь нет ничего хорошего.

0

14

— Не знаю, — честно признался он, плотнее укутывая дочь в одеяло, пряча ее ледяные ступни в тепло, укрыл хрупкие плечики. Она казалась хрупкой, уязвимой сейчас, но Доран прекрасно знал, что это обманчивое впечатление — нет, она сильная. Сильнее многих детей ее возраста, круга, в который она так неожиданно для себя вошла, потому что не знала многого — и в то же самое время знала гораздо больше, чем большинство из них. Потерю. Одну, другую, третью...свершившуюся на ее глазах. Ее руки уже сейчас обагрены кровью, и он понятия не имеет, видит ли она ее, когда случается красному отблеску огня упасть на ладони. Он знает зато, что подаренный Эрраном Ровере кинжал она бережет, держит под подушкой.
Когда им случалось между делом помянуть то, что произошло, ее голос даже не дрожал, и взляда она почти уже не отводила, но сейчас маска треснула, Эйлис даже не делала попытки держать лицо, как наставляла дуэнья Розамунда, почти открыто плакала, мяла рукав его сорочки, стараясь справиться с нахлынувшими чувствами. Хотя секрет в том, что с ними и не надо справляться.
— Хочешь остаться? — предложил он неожиданно, убирая с ее лица растрепанные волосы. — Если мы уже оба не спим, давай не спать вместе.
Глядишь, и провалятся в сон. За тихими, неспешными разговорами время протекало медленно, смежало веки само собой, убаюкивало тишиной и покоем. Мнимым. Он знал, что уснет и снова увидит очередной страшный сон, который тенями ляжет на веки на утро, эхом усталости будет звучать в голосе. Но сейчас он улыбался.

0

15

Лет в шесть Эйлис ещё разрешали залезать к кому-нибудь под бок, если ей снились страшные сны; Тео иногда рассказывал ей что-нибудь на ночь, гладил по волосам; Адели, отправляя спать, целовала в лоб и наказывала как следует выспаться.
Потом она была уже взрослая, и ей не следовало проситься спать с кем-то, если снятся кошмары; а сейчас словно ей снова было шесть лет, была семья, была надёжность и тепло, защищенность.
Теперь ей было уже четырнадцать, и Эйлис знала, что раньше бы года через два-три она уже могла выйти замуж; как это будет теперь, она совершенно не представляла. А ещё она не очень хотела замуж.
Ей нравилось, что под подушкой у неё лежал кинжал, что она, кажется, умела с ним обращаться, что она могла быть сама по себе. Наверное.
Теперьей было четырнадцать, но рядом с отцом было надёжно, и защищено, и тепло, и он разрешал - сам перелагал - остаться здесь.
У всего есть начало и конец - и у страха, беды, горя тоже. А значит, их можно измерить. А то, что можно измерить, можно и разлелить.
Может быть вот так, вдвоём, будет легче пережить этот сон - тоже неожиданно разделённый на двоих?
Эйлис боялась засыпать отчасти - боялась вновь оказаться в том сне, боялась, что отцу это приснится снова и снова ему будет плохо. Но если, если так произошло, то может быть в следующий раз она сможет ему помочь?
Под тихие, спокойные разговоры понемногу накатывал сон - тёплым морем, ласковой приливной волной; рука отца в ее руке была горячая и твёрдая; и Эйлис знала, что если кошмар придёт снова, она удержится - и, может быть, сумеет удержать.

+1


Вы здесь » Рейнс: Новая империя » Отыгранное » И явь, и сны, и смерть — волна вослед волне